Ново-Тихвинский женский монастырь:

Они стали последними, кто оказал помощь Царской семье.
Подвиг монахини Августины, послушниц Антонины и Марии.
Доклад игумении Домники на конференции «Церковь. Богословие. История»

За прошедший 2018-й год было много сказано о подвиге новомучеников, пострадавших 100 лет назад, и прежде всего, о подвиге святой Царской семьи. Но как мы не устаём вспоминать о людях, для нас родных и любимых, – так же ценно для нас и любое воспоминание о святых Царственных страстотерпцах, дорога каждая подробность их жизни и их мученического подвига. Благодаря недавно найденным архивным делам и воспоминаниям, открываются новые факты о жизни Царской семьи в Екатеринбурге: в каких тяжёлых условиях содержались узники и как трудно было оказать им даже самую малую поддержку. И сегодня хотелось бы, прежде всего, поделиться этими сведениями и затем рассказать о подвиге трёх сестёр Ново-Тихвинского монастыря, которые удостоились послужить святой Царской семье в последний месяц её жизни.

Согласно показаниям английского консула Томаса Престона, который в 1918 году находился в Екатеринбурге, некоторые приближённые Царской семьи искали возможность помочь Государю и его близким. В мае 1918 года фрейлина Императрицы баронесса С. Буксгевден и учителя Цесаревича П. Жильяр и Ч. С. Гиббс сразу по приезде в Екатеринбург обратились за помощью в английское консульство, которое находилось недалеко от дома Ипатьева. Томас Престон рассказывал: «Баронесса Буксгевден, господа Гиббс и Жильяр часто приходили ко мне в консульство, и мы целыми часами обсуждали возможности и способы спасения Царской Семьи». Однако эти встречи продолжались недолго. Вскоре большевики приказали Гиббсу, Жильяру и баронессе покинуть город.

Тот же приказ получили и остальные приближённые Царской семьи, находившиеся в Екатеринбурге (комнатная девушка Государыни М. Г. Тутельберг, комнатная девушка великих княжон Е. Н. Эрсберг и няня А. А. Теглева). Остаться разрешили только лейб-медику Владимиру Николаевичу Деревенко. Произошло это благодаря случаю, который описан в воспоминаниях супруги князя Иоанна Константиновича урождённой сербской королевны Елены Петровны. Её воспоминания хранятся в Колумбийском университете в США. Княгиня Елена в 1918 году вместе со своим мужем находилась в ссылке в Екатеринбурге, и она вспоминала, что в мае один из уральских народных комиссаров, жена которого заболела тяжелой формой гриппа, обратился за помощью к доктору Деревенко. Благодаря его лечению, женщина выздоровела, и в знак благодарности комиссар разрешил доктору практиковать в Екатеринбурге. Кроме того, доктору было разрешено посещать Царскую семью. Ему выдали официальный пропуск, на котором значилось, что он, доктор Деревенко, имеет право на посещения дома особого назначения для лечения Алексея Николаевича. Доктор приходил в Ипатьевский дом довольно часто, но его ни на минуту не оставляли наедине с Царственными узниками.

Доктор Деревенко и священник с дьяконом, совершавшие для Царской семьи службы, были единственными, кто имел привилегию посещать Царскую семью. Все остальные встречи для узников были строго запрещены, любые попытки увидеться с ними пресекались. Так, например, когда княгиня Елена Петровна пыталась добиться свидания с Государем, это закончилось тем, что она сама была арестована. Приведу фрагмент из её воспоминаний: «Хозяйка гостиницы, где мы жили, с самого начала была к нам очень расположена, и я решилась задать ей вопрос напрямую:

- Вы не знаете, где дом, в котором держат императорскую семью? Хотелось бы узнать, как дела у царя.

- Невозможно, – она вспыхнула. – Вас прежде расстреляют.

– Если вы не хотите мне говорить, – сказала я, – то придётся спрашивать у каждого встречного на улице. А он может оказаться из большевиков.

– Если все сербы такие же непреклонные, как вы, то войну они уж точно не проиграют, – проворчала она и дала мне всю информацию.

Я решительным шагом направилась к безрадостному дому, на который она мне указала. Высокая изгородь, которая вздымалась до самой крыши, скрывала обитателей этого дома от глаз прохожих. Грузовики, пулемёты, солдаты Красной гвардии. Точно – я перед домом царя.

Я была ещё в пятидесяти метрах от дома, когда охрана направилась ко мне, чтобы преградить путь штыками.

– Стой!

Я послушалась. Солдат сделал ещё шаг:

– Что вы здесь делаете?

То немногое, что оставалось от моей храбрости, вмиг обрушилось перед этим свирепым взглядом.

– Я хотела бы увидеть комиссара этого дома.

Солдат весьма удивился, немного посмотрел на меня и сказал:

– Ладно. Стойте тут, остальные могут выстрелить при любом вашем движении. Я схожу за комиссаром.

Несколько минут спустя явился комиссар. Его походка была судорожной – знак, от которого ничего хорошего я не ждала. Я снова почувствовала, что силы полностью оставляют меня.

– Кто вы такая? Что вам здесь надо? – спросил он тоном, который ничуть на располагал к себе.

Собрав свою смелость в кулак, я решилась сказать правду:

– Я жена одного из Романовых, содержащихся в Алапаевске. Но также являюсь и дочерью короля Сербии.

Это его абсолютно ошарашило, и уже более мягким тоном он спросил:

– И что же вы делаете здесь?

Я сказала:

– Как родственница царя, я хотела бы увидеться с ним, если вы позволите, разумеется, в вашем присутствии.

Авдеев – так звали комиссара – ответил:

– Москва запрещает любые встречи с царём и членами его семьи.

Я почувствовала, что настаивать тщетно, но хотела использовать возможность до конца:

– Думаю, вы понимаете те чувства, которые побуждают меня просить вас об этом одолжении. Но поскольку это официальный приказ, и я обязана ему подчиниться, то могу я попросить вас передать царю и его семье, что Елена Петровна проездом в Екатеринбурге и передаёт им своё почтение и лучшие пожелания, и что она хотела бы знать, нуждаются ли их дети в чём-нибудь, что я могла бы им передать?

Мне показалось, что он колебался, поэтому я добавила:

– Видите, здесь нет никакой политики, только лишь выражение человеческих чувств.

Показалось, что на его застывшем напряжённом лице промелькнуло подобие улыбки, и последовал ответ:

– Я передам ваше сообщение.

Я поблагодарила. Прежде чем уйти, он повернулся ко мне:

– Где вы живёте? – спросил он.

Я сказала, и он удалился, не произнеся больше ни слова.

Тем же вечером, когда мы сидели в гостинице с хозяйкой и её мужем, дверь внезапно распахнулась, и вошёл солдат-красногвардеец.

– Кто из вас из Сербии? – спросил он.

– Я, – ответила я.

– Бывшие царь и царица благодарят вас, передают привет и сообщают, что у них всё в порядке и они ни в чём не нуждаются.

Выпалив на одном дыхании это сообщение, которое обжигало ему губы, солдат удалился быстрым шагом. Слёзы навернулись мне на глаза. Я дала им волю: плакала впервые с начала нашей ссылки. Мне было очень приятно осознавать, что царь знал: кто-то остаётся верен ему. После этого сообщения мне уже не столь важно было, что станет со мной.

Солнце едва встало, когда нас разбудил бешеный стук в дверь гостиницы. Вскоре постучались в мою комнату. Двое красногвардейцев вошли без моего приглашения и протянули мне приказ. Решением Уральского областного Совета было постановлено меня арестовать».

Княгиня Елена Петровна сразу была отведена на допрос в ЧК, а через несколько дней отправлена в Пермскую тюрьму.

Кроме княгини Елены Петровны, некоторые верноподданные Царской семьи также пытались установить с нею связь, но эти попытки окончились неудачей.

Таким образом, Царская семья находилась в полной изоляции от окружающего мира. Единственным кругом общения для неё были красноармейцы. И находиться среди этих людей было каждодневным тяжёлым испытанием для узников. Камердинер Царя Чемодуров писал: «Поведение и вид красноармейцев были совершенно непристойные: грубые, распоясанные, с папиросами в зубах, с наглыми ухватками, они возбуждали ужас и отвращение». Императрица так же упоминала в дневнике, что охранники к ним были приставлены «вульгарные и неприятные». Приведём примеры из воспоминаний самих красноармейцев.

Цареубийца Пётр Ермаков в 1934 году давал интервью американскому журналисту Ричарду Халлибертону, который специально для этого приезжал в Свердловск. Ермаков в то время был болен раком горла и лежал в постели. Слабым, охрипшим голосом, непрестанно кашляя, он при этом живо и охотно рассказывал журналисту, как охранники каждый день нарочно подвергали Царя и его семью разным унижениям, чтобы они ни на миг не забывали, что у них тюремный режим и что они заключённые. Для этого, например, комендант и охранники не давали им есть одним, но подсаживались к ним за стол и своим вольным, дерзким поведением всячески их оскорбляли. Они лезли в их тарелки руками, забирая лучшие куски, говорили грубости. Ермаков добавлял, что комендант Авдеев был таким пьяницей, а охранники такими животными, что рядом с ними вообще противно было есть. Это говорил Ермаков, который сам был уголовным преступником и три года провёл в заключении и ссылке. И если ему неприятно было есть вместе с этими людьми, то можно себе представить, каким испытанием это было для Царской семьи. Порой красноармейцы оставляли семью без самого необходимого. Императрица писала в дневнике: «Солдаты выпили всю воду из самовара». В том же интервью Ермаков рассказывал, как однажды Царица попросила, чтобы солдаты перестали шуметь рядом с её комнатой и услышала грубый ответ, что солдаты могут шуметь, сколько хотят, потому что не они заключённые, а она. Порой и по ночам нетрезвые красноармейцы не давали узникам отдохнуть. Государыня писала в дневнике: «Спала едва ли четыре часа, караул так сильно шумел».

Красноармеец Виктор Нетребин в своих мемуарах, которые были недавно найдены в Государственном центральном музее современной истории России, описывал, как он ежедневно развлекался тем, что во время обеда Государя и его семьи садился с балалайкой на подоконник и распевал самые революционные песни. Нетребин сам признавал, что это было очень грубо, но он не мог отказаться от удовольствия поглумиться таким образом над Царём. Нетребин с издёвкой замечал, что, может быть, артисты в театрах пели для Царя и получше, но зато революционные песни Царь слышал впервые. Подобным образом вели себя и другие красноармейцы. Капитан гвардии Дмитрий Малиновский рассказывал на допросе следователю Николаю Соколову: «Какой-то гимназист снял однажды своим фотоаппаратом дом Ипатьева. Большевики сейчас же [схватили] его и посадили в одну из комнат нижнего этажа дома Ипатьева. Сидя там, гимназист наблюдал такие картины. В комнате стояло пианино. Красноармейцы [лупили] по клавишам и орали безобразные песни. Пришёл сюда кто-то из начальствующих лиц. Спустя некоторое время к нему явился кто-то из охранников и с пренебрежением сказал, прибегая к помощи жеста, по адресу Августейшей семьи: “Просятся гулять”. Таким же тоном это “начальствующее лицо” ответило ему: “Пусти на полчаса”».

Царскую семью не оставляли в покое и во время прогулок. Упомянутый красноармеец Виктор Нетребин рассказывал, что, когда Царь с дочерями выходили гулять, он опять садился на окно и пел марсельезу или интернационал. Царь молча терпел это. Государыня же, которая в первое время выходила на прогулку каждый день, потом совсем перестала выходить из-за того, что во время прогулки ей задали непристойный вопрос.

Сохранились также воспоминания чекиста Алексея Кабанова (аудиозапись), в которых он описывал, как обращались охранники с Царём: «В одну из прогулок Николай II обратился к постовому охраннику, чтобы убрать торф с тропинки, по которой царь гулял. На это охранник ответил бывшему императору:

— Ишь, какой барин! Убери сам!

После этого Николай эту тропинку очистил сам, путем разбрасывания ногой с тропинки торфа.

Когда проходили мимо дома Ипатьева красноармейцы на фронт, Николай становился на окно и через не закрашенную маслом фрамугу окна наблюдал за проходившими красноармейцами. Однажды, согласно указанию, постовой охранник выстрелил в окно, когда Николай на нем стоял. Николай кубарем свалился на пол и после этого в окно не смотрел».

В этой тяжёлой обстановке большим утешением для Царской семьи были богослужения. Но и во время служб красноармейцы не упускали возможности оскорбить Государя и его близких. Об этом стало известно из показаний служившего в британской армии полковника Павла Родзянко, которые хранятся в Национальном архиве Великобритании. Полковник Родзянко, бывший русский кавалергард, в сентябре 1918 года ездил в Екатеринбург узнать об обстоятельствах убийства Царской семьи. По возвращении в Англию он дал показания, в которых рассказывал: «Невозможно себе представить что-либо более ужасное, чем последняя неделя [жизни Царской] семьи [в доме Ипатьева].… Я встречался со священником [который совершал там службы]… Было очень трудно говорить с ним, поскольку он терял самообладание и начинал рыдать всякий раз, когда заговаривал об этом. Он был объят ужасом от того, что увидел в доме. В конце концов, я заставил его говорить. Священник рассказывал, что Императрица выглядела всегда очень спокойной. Насколько он мог заметить, они все очень усердно молились. Когда священник совершал службу в последний раз, он заметил ужасную перемену во внешности Императора. Государь сильно похудел, у него отросла длинная борода, и лицо изменилось до такой степени, что казалось, будто он только что перенёс очень тяжёлую болезнь. Цесаревич не мог стоять. Он всё время сидел и выглядел очень плохо. Видно было, что это совсем слабый, больной ребёнок, которому недолго осталось жить. Комиссары угрожали священнику, что, если он попробует сказать хоть слово Императору или сделать какой-либо знак, он будет расстрелян вместе со всей Царской семьей. Таким образом, бедный человек совершал свои службы в самых тяжёлых условиях, не зная, что может случиться в любую минуту. Большевики всегда глумились во время служб. Они насмехались над Императором и, показывая на священную утварь, говорили: “Зачем тебе нужен весь этот хлам? Бог тебе не поможет!” Император не обращал внимания на их слова. После служб красноармейцы провожали священника насмешками».

Священником, о котором говорит Павел Родзянко, был клирик Екатерининского собора протоиерей Иоанн Сторожев. Из того, что он увидел в Ипатьевском доме, больше всего его потряс крайне измождённый вид Царя. Вероятно, это было следствием тяжёлых моральных страданий.